Игорь Потоцкий: «Надо определяться с целью: мы либо хотим модифицировать существующую политическую систему, либо в ее рамках стремимся к властным позициям»

01.06.2012 по материалам сайта mdp2012@ru

 

pototckii

Игорь Потоцкий, генеральный директор телекомпании «СТП Контент».

Игорь Витальевич, какой должна быть партия, отвечающая запросам современного общества?

Очень абстрактный вопрос. Наверное, в первую очередь она должна быть способна быстро добиться максимального политического успеха, критерием которого будет либо приход к власти, либо возможность влиять на нее.

Однако сейчас вряд ли имеет смысл рассуждать на эту тему более конкретно. Потому что на

сегодня нам нужна не столько новая партия, сколько новая политическая система, более внятная. У нынешней есть большая проблема: она исторически никого не представляет.

После того, как рассыпалась советская система, у нас образовалось два типа партий. Первые — «вождистские». Это такие партии, как ЛДПР или «Яблоко», которые существуют лишь до тех пор, пока у них есть их «исторический» лидер, в данном случае — Жириновский или Явлинский.

Вторые я бы назвал условными или ситуативными. Это, например, КПРФ, которая уже никак не КПСС, и это «Единая Россия», которая, по сути, куда больше, чем КПСС, чем КПРФ. Но ЕдРо, как и любая партия власти, живет недолгий период, а потом трансформируется в нечто с другим названием. Как это уже не раз было с ней до — и, вероятно, будет еще.

Но все эти трансформации ничего не меняют в самой политической системе, потому что ни одна из партий не представляет реальные интересы каких-либо социальных групп. Если десять лет назад эти группы в чем-то были более-менее едины, и партия власти могла выполнять свою функцию, то сейчас ситуация изменилась.

Поэтому, если возвращаться к Вашему вопросу, то

с точки зрения интересов страны сейчас нужна партия, способная сформулировать программу развития. А для представления реальных интересов самой большой социальной группы нужна адекватная левая партия.

Именно левая?

Именно левая, потому что наиболее значительная часть населения чувствует себя неудовлетворенной. Из-за высокого разрыва в уровнях доходов очень велико ощущение обманутости в реформах. Есть явный запрос на социальную компенсацию всех потерь, которые общество понесло за последние 20 лет.

А правая партия не нужна?

Тоже нужна, но это менее актуально. Смотрите, сейчас есть совершенно бесполезная политическая система, которая представляет не пойми кого — скорее, лидеров, чем электорат. И есть главный запрос, один, большой и внятный — это социальное успокоение. Есть и второй запрос — на развитие. Но его предъявляет относительно небольшая часть населения, порядка 15-20 процентов. И за последние как минимум 15 лет после Гайдара этот запрос никем не был отчетливо сформулирован.

За всем этим стоит большая проблема, которую нужно как-то решать. Она возникла еще в самом начале 90-х. Когда система в том виде, в котором она существовала до этого, обанкротилась, лопнула, сломалась. Тогда в бюджете не стало денег, денежная реформа результата не дала, и начались радикальные преобразования.

Лет 10 назад, когда серьезно анализировали опыт реформ в Восточной Европе и на всем постсоветском пространстве, от Венгрии до Таджикистана, почти по 30 странам, то обнаружилась одна закономерность. Страны, где была велика доминанта исполнительной власти, формально имели лучшие условия для быстрого проведения реформ и достижения хороших результатов. Потому что у них не было парламентских ограничений. Если в этих условиях у вас есть воля исполнительной власти, можно, по идее, делать все что угодно и быстро двигаться вперед. В парламентских же системах, типа польской, где влияние законодателей велико и, соответственно, велик спрос на социальную защиту населения, он в условиях реформ должен был бы тормозить радикальные преобразования, и такие страны должны были бы отставать. Но в реальности все получилось совсем наоборот.

Именно в парламентских системах на первом этапе происходил сначала самый большой, радикальный рывок, как у Валенсы. Но вслед за ним наступало глубокое разочарование, потому что все были в шоке от шоковой терапии. На следующем этапе к власти приходят левые, и уже они доводят реформы до конца. Они делают их уже не столь быстрыми, а более последовательными, поступательными, учитывающими социальные издержки. И, в конце концов, Польшу в Евросоюз приводит не Валенса, а Квасьневский.

А что происходит с нами?

В России после первого успеха радикальных реформ небольшая группа интересантов быстро получает все преимущества первого уровня. Появляется олигархия. И в этот момент все преобразования начинают тормозиться, потому что они уже дали все, что нужно, этой узкой группе лиц. Реформы тормозят как раз в тот момент, когда эти преимущества надо было бы транслировать дальше, и они остаются монополизированными.

Поэтому

главная задача партии, которая претендовала бы на то, чтобы стать партией развития, — это как раз преодоление вот этого затруднения и распространение преимуществ того, что мы называем рыночной экономикой, на большую часть населения.

Что препятствует этому технически? То, что когда-то руководство страны решило, что мы можем заниматься преобразованиями, но не до конца. Либерализацию цен устроим? Да, устроим. Только мы уберем из нее все, что касается социально значимых продуктов питания, оставим как есть систему регулирования заработных плат, пенсионное обеспечение, социальные гарантии. Во всем остальном — пожалуйста, пусть будет либерализация, но в этом мы сохраним государственные гарантии. И в результате мы получили систему, которая вроде как рыночная по способу получения добавленной стоимости, но абсолютно советская по способу перераспределения, особенно бюджетного.

И это системное противоречие, которое тоже было заложено 20 лет назад, — мы его до сих пор не преодолели. Отсюда все наши проблемы с пенсионной реформой. Это бомба замедленного действия, в основе которой лежит элементарная подмена понятий. Пенсия стала пособием от государства, а не результатом собственного труда.

Проблему надо решать, но никто не ставит вопрос о ее принципиальном решении. Речь идет только о том, как бы справиться с последствиями. «Давайте повысим пенсионный возраст на два года!» А смысл? Если государство не рассматривает пенсию как результат труда (работал — накопил — получи), то это солидарная система, которая размазывает личные достижения в программу социального обеспечения. У нас пенсия, по сути, это пособие по бедности. И подобный конфликт присутствует почти во всем.

В результате мы получили постоянно ширящийся слой людей, которые хотят только социальной защиты и не сильно заинтересованы в развитии. Потому что для них оно всякий раз кончается болезненно. Они видят, что реформы не приводят к какому-то окончательному результату, а наоборот, только создают новые трудности. На каждом очередном этапе реформ никакие реальные проблемы не решаются, более того, каждый раз человек оказывается в чем-то ущемлен. Отсюда его итоговая позиция: «Отстаньте от меня со своими реформами, не надо ничего делать, я приспособился! Не делайте хуже!»

И эту проблему может решить левая партия?

Вменяемо левая. В стране есть спрос именно на вменяемую левую партию. Это еще одна проблема, очень глубокая. Все эти левые, приходившие к власти в Восточной Европе, после пяти лет довольно глубоких радикальных преобразований теряли опору в виде старой коммунистической партии. И становились нормальными социал-демократами, которые не отрицают принцип массовой демократии в условиях рыночной экономики. Как только происходила такая трансформация, пропадал внутренний конфликт в идее развития. Тот же Квасьневский — коммунист, да? Но он же не ортодоксальный коммунист.

А у нас получилось совсем другое. У нас образовалась некая партия власти, которая сначала была либеральной. Но когда она ощутила недовольство населения, она начала двигаться влево, стала социал-демократической, потом эклектической, а потом просто партией, которая обслуживает власть.

При этом она вытолкнула за пределы поля компромиссов сначала радикалов, а потом и коммунистов. У Зюганова в его КПРФ сохранился очень странный анклав недовольных. С ними нельзя ни о чем договариваться, они не разделяют общих целей развития. И

на этом этапе страна потеряла перспективу нахождения единой, общей стратегии.

А ее нет, потому что уровень разрыва в доходах делает интересы значительных частей населения принципиально различными.

Как только это различие оформляется институционально, то партия власти, которая доминирует на поле, начинает пытаться удержаться на нем на абстрактных идеях: империя, православие, величие страны, держава, военная мощь, недопущение угрозы со стороны внешних врагов. Используются максимально абстрактные идеи, потому что ничто более предметное нас уже не объединяет.

В результате на одном краю у нас правые, задвинутые в угол и дискредитированные, — многократно, хотя, в общем-то, несправедливо. А на другом краю —

довольно большая группа левых, которые до сих пор предлагают идти если не к коммунизму, то хотя бы к социализму с переделом награбленного и отказом от какой-то согласованной позиции развития. Они, по сути дела, паразитируют на этом отторжении реформ у большинства населения — и прекрасно это понимают.

Но этот анклав не был втянут в политический процесс, он не был трансформирован в социал-демократию и он не дал возможности сформироваться второму лагерю — нормальному, умеренному правому.

Поэтому вопрос о том, какая сейчас партия нужна, в таком контексте становится довольно сложным. Нужна не столько партия, сколько трансформация политической системы, в которой левые из бесполезных крикунов превращаются в социал-демократическую партию. А уже после этого может сформироваться и правая партия, учитывающая все социальные аспекты при проведении реформ, но при этом способная ставить задачи на развитие.

Есть ли у политической силы, которую может аккумулировать Прохоров, шанс стать именно такой структурой?

Да, безусловно, есть. Уже хотя бы потому, что ни он сам, ни его окружение не были сторонниками радикальных крикунов на площадях, они не декларировали идеи, которые резко отторгаются в силу того, что они просто ортодоксально-либеральны. Поэтому

это может быть партия прагматиков, которые учитывают реальность.

На этом этапе любые знаковые определения уже настолько дискредитированы, что пользоваться ими нельзя. Если эта партия способна будет ставить реалистичные цели, никак их не обвешивая идеологическими ярлыками, то мы потом, лет через пять-десять, разберемся со всем и решим, что она, оказывается, была правой.

Партия реалистичных прагматиков — звучит неплохо.

Просто есть предметные задачи, которые надо решать. А для этого нужны менеджерские компетенции и усилия.

На кого сможет опираться такая партия?

Это довольно сложный вопрос...Во-первых,

группы населения, которые ходят на митинги, — это не средний класс. Это обиженная интеллигенция.

Они небогаты, у некоторых из них есть деньги, у некоторых нет. Ими движет оскорбленное национальное самосознание, ощущение униженности со стороны очень архаичной, очень грубой власти.

Во-вторых, есть средний класс. Его верхний слой, по крайней мере, который нуждается в развитии.

В-третьих, есть довольно большая группа людей, которые не относятся к среднему классу, это порядка 70 процентов населения, которые просто устали от неисполнимых обещаний.

Электорат новой партии в действительности может быть гораздо шире, если не позиционировать ее идеологически. Потому что как только вы говорите людям, что будете заниматься либеральным решением вопросов, то значительную часть электората вы сразу отсекаете. Но если вы говорите, что просто намерены решить проблему пенсионного возраста, доходчиво объясняя, как это будет сделано, вы свой электорат расширяете.

Потому что в голове у людей совершенный хаос. От бардака, от вольного или невольного вранья, от коррупции. Вот если спросить: «Вы морально одобряете действия полиции в отделении "Дальний" в Казани?» Все однозначно скажут: «Нет». Но если спросить: «Вы доверяете Нургалиеву?», ответ уже не будет столь однозначным. Он был четвертым в рейтинге по доверию среди министров. Вот как это соотнести?

Поэтому сейчас только очень внятное изложение того, как будет решаться проблема, способно привлечь широкий круг людей. Я считаю, что на самом деле в политике сейчас необходимо кризисное управление. Потому что никакие идеологические догмы уже не работают.

Нужен обычный, стандартный кризис-менеджмент. Когда людям объясняют, как устроена жизнь, а потом раздают всем задания по ее модификации.

Классическая технология.

И как Вам это видится на практике? Через участие в региональных и местных выборах?

Главное: если такая партия возникает, то она должна принести понятную, простую идею развития. Идею, которая уводит нас в сторону от разговоров о том, за Путина вы или против. Потому что это не имеет никакого значения. В реальности есть цель, она достигается определенными способами. Да, для этого нужно участвовать в процессе на любых уровнях власти. Поэтому и выборы губернаторов, и муниципальные, и федеральные. Но сначала

нужен набор понятных целей с реалистичными способами их достижения.

А с целями как раз и проблема. Вот относительно недавняя история: выборы мэра Ярославля, Урлашов против Якушева. Понятно, что Урлашов должен был победить. Я разговаривал с ним после этого. Вопрос: «Хорошо, Вы, человек, которого не хотела власть, победили. Что Вы будете делать дальше?» А он мне говорит: «Я хочу надеяться на доброго монархического царя...»

При этом у него три образования: он юрист, он закончил Академию госслужбы и он учился в Леонтьевском центре по программе Всемирного банка муниципальных управлений, это местные финансы и т. д. Он очень подготовленный в этом отношении человек. Думаете, за него поэтому голосовали?

Полагаю, что во многом это было протестное голосование.

Да, голосовали просто потому, что он — оппозиция. Вот эти старые надоели, голосую за альтернативу. Но альтернатива сама по себе ничего не даст. В бюджете города как оставалось 7 процентов на развитие, так и будет оставаться. Вот в чем суть. Вы можете выбрать Урлашова, вы можете выбрать Якушева — это никак не изменит реальность. Реальность — это 7 процентов на развитие. А дальше вы пойдете попрошайничать. И не куда-нибудь, а именно к власти, с которой нужно строить рабочие отношения. Потому что источник денег для регионального развития сейчас — только в федеральном бюджете. Это не меняется в зависимости от результатов выборов, и поэтому неэффективная система сохраняет ресурс самосохранения и самовоспроизводства при любых кадровых переменах.

Поэтому позиция новой партии должна состоять в том, что

не важно, кто именно пойдет просить денег у бюджета следующего уровня. Важно, кто сумеет 7 процентов на развитие превратить в большее.

За счет чего, как и когда.

Это единственное, что важно.

Как должна строиться политическая активность на данном этапе, на Ваш взгляд?

В первую очередь надо сформулировать видение будущего. Потому что если нет картины того, к чему надо прийти, то зачем куда-то ходить? Второе — постараться объяснить механизмы достижения этого счастья. И третье — предложить людям понятные и реализуемые формы участия в этом процессе.

Понятно, что сейчас происходит, понятно, куда уходит активность, чего люди хотят. Понимая все это, мы говорим: «Вот такова программа как цель, а вот такова программа как последовательность действий; и вот то, что мы вам сейчас конкретно предлагаем».

При этом цели надо ставить реализуемые. Должна быть большая цель, глобальная, которая мотивирует, но не достигается через три месяца. А помимо этого нужны какие-то шаги, по поводу которых уже через несколько месяцев можно сказать: «Видите, мы обещали, что это будет сделано — и это сделано, давайте браться за следующую задачу».

Что Вы думаете о сетевом принципе построения партии, движения, который сейчас рассматривается многими политиками как единственно возможный и верный?

Здесь заложен некий конфликт, и состоит он в следующем. С точки зрения ядра электората, сетевая структура более приемлема, потому что в этой среде, действительно, иерархия не очень работает. Люди хотят действовать, им нужны идеи и участие в их реализации. А вот у менеджеров, которые пришли к возрасту 30-35 — а я довольно много общался с такими довольно молодыми людьми, — есть одна и та же проблема: они уже добились чего-то в жизни, заработали денег и уперлись в потолок, роста больше нет. Все, на этом карьера закончилась. А они хотят какого-то движения вперед. Реальных проектов, реальных решений, улучшений. Потому что им некомфортно жить в стране, которая в таком виде, как сейчас.

И здесь нам надо определяться с целью: мы либо хотим модифицировать существующую политическую систему, либо в ее рамках стремимся к каким-то властным позициям.

Если нам нужна партия, которая способна добиваться власти, то тогда она не может оставаться просто сетевой структурой. Партия в таком случае должна строиться совершенно определенным образом и бороться за власть. Если же мы хотим менять политическую систему, то мы не можем сделать этого, не создав социальной базы в виде спроса на преобразования. Но мы не можем и ограничиться только созданием сетевой структуры, которая сформирует этот спрос. Здесь надо понимать, что игра предстоит очень длинная, и что сначала это не партия — это большое общественное движение. Это движение может быть сетевой структурой, но — не виртуальной. Оно может объединить людей на уровне виртуального обсуждения новых идей, но потом все равно будет нужен ресурс для их продвижения и реализации. Движение стимулирует гражданскую активность и формулирует идеи, которые будут востребованы. А на них уже можно будет строить партию и добиваться власти.


 
Расскажите об этом друзьям!