Ирина Прохорова о том, почему в России образ мужчины-воина выродился в метросексуала

14.02.2013 Комсомольская правда

metroseksyalГлавный редактор GQ рассказал, что такое сегодня быть мужчиной.

В прямом эфире радио КП главный редактор издательства «Новое литературное обозрение» Ирина Прохорова обсуждает с гостями, почему в России образ мужчины-воина выродился в метросексуала.

Прохорова:

- Добрый вечер. Мы продолжаем нашу программу из цикла «Культура повседневности», где мы с вами говорим о материальной культуре, о многих аспектах быта, который является частью культуры высокой. И мы разбираем массу вопросов, связанных с нашими представлениями о жизни. И сегодня мы поговорим о такой интересней теме, как о том, что такое быть мужчиной. Скоро приближается 23 февраля, которое у нас давно ассоциируется с мужским праздником. То есть, он формально как бы военный, но на самом деле мужчины его слегка присвоили себе, потому что раз есть женский день, то почему нет мужского? Мы еще об этом поговорим ближе к 23 февраля, но сегодня мы назвали нашу передачу «Мужской вопрос». Что в современном мире мужское, а что не мужское? И с этим вопросом мы обратимся к нашим сегодняшним гостям. В гостях у нас Михаил Идов, писатель, шеф-редактор мужского журнала «GQ» и скоро к нам подойдет Людмила Алябьева – она шеф-редактор журнала «Теория моды». И вот я хотела бы начать разговор вот о чем. Мне кажется, что драматическая ситуация в современном обществе – об этом много пишут – что сбиваются социальные роли мужского и женского. Вот есть такое страшное слово «гендер» - его часто путают с полом, но на самом деле пол мужской и женский определяется все-таки по вторичным половым признакам, а вот гендер – это распределение социальных ролей. То есть, что входит в понятие женщины, что она должна или имеет право делать в социальной жизни, и что делают мужчины? Вот мальчиков воспитывают и говорят, что ты мужчина, ты должен быть тем-то и тем-то. И вот я хотела бы спросить – обсуждается вопрос о том, что мужчины как бы потеряли себя, что вот в современном мире, в современном городе как бы мужчины лишаются мужественности. Вопрос о том, что такое эта мужественность и как она меняется с течением времени – вот с вашей точки зрения эта проблема действительно существенная, Михаил?

Идов:

- Ирина, в моем лице вы попали на выпускника американского либерального колледжа, то есть, я на самом деле могу сейчас и про перформативность гендера начать, и…

Прохорова:

- Ой, не надо, у нас популярная передача, давайте попроще… В данном случае, помимо выпускника колледжа, вы мужчина, в данном случае у вас есть ощущение проживания в двух культурах – в Америке и в России, где немножко разные представления о таких вещах…

Идов:

- Да, но это, конечно, мачо-культура, поэтому интересно, что вы употребили слово «проблемы», говоря об этом. Мне кажется, что какая-то гибкость гендерных ролей – это нормально и особенной проблемы здесь нет. Я знаю, что это может не вязаться с моей ролью главреда журнала «GQ», но это факт. По-моему, мужественность в ее современном понимании и в культурном ее понимании, она немножко отличается от вот этого свода законов мужского поведения, которые с рождения вбиваются в головы детям.

Прохорова:

- Знаете, ведь такие вещи очень тяжело изживаются. Жизнь поправляет многие наши представления. Но если мы говорим о счастливом человеке и несчастливом, а человек, подчиняясь законам времени, делает необходимые какие-то вещи, но в душе он может понимать, что вообще-то внутри есть какой-то идеал, которому он не следует. А ведь в нашем обществе, таком милитаризированном обществе, и которое было долгие годы, все-таки представление о мужчине, прежде всего, что это воин, защитник, добытчик. Ну, это я так грубо говорю. А то, что в реальной жизни не всегда мужчина может быть добытчиком и что это не обязательно должно быть катастрофой. Ну, защитник – святое дело, да, но что мы понимаем под этим? И не обязательно, что доблести мужчины должны быть на поле брани. Но мне кажется, что все равно в какой-то модели и мужчин и женщин вот этот образ стоит как настоящего мужчины, а все остальное вроде бы как не совсем настоящее. Что порождает, мне кажется, очень много драм для мужчин самих. Ну и для женщин тоже, которые предъявляют иногда, может быть, претензии невыполнимые для современного мужчины.

Идов:

- Мне кажется, вы правы, потому что в российской культуре роль мужчины – вот этот идеал мужчины он, конечно, предопределен войной, до сих пор очевидно. И он также предопределен отчасти эти ценности еще и лагерной, и тюремной – то есть, там вот такое, что своих не предавать, не ябедничать и т.д.

Прохорова:

- Ну, ничего в этом плохого нет, это не обязательно лагерное, но мне кажется, что вы правы, что вот эта лагерная эстетика, которой в телевизоре, кстати, полно, да. Что настоящий мужчина – это что-то такое страшное, который в любой момент может убить, бить и что-то такое невероятное. Мужской разговор – это какой-то страшный диалог с мордобитием. И это – культ настоящего мужчины. А если мужчина совершенно к этому не склонен, то он какой-то хлюпик и ни на что не способен.

Идов:

- Ну, что-то вроде этого, да. А женщина, разумеется, это как бы одновременно и мать, заботящаяся о мужчине, и медсестра, и все вот это вместе. Нет, мне кажется, хорошо, что эти роли немножко начали распадаться. Мне кажется, что вообще хорошо, когда есть более широкий выбор модели поведения для человека и того, и другого пола.

Прохорова:

- Журнал «GQ» во многом ориентирован на современных российских мужчин. А с вашей точки зрения, какой образ мужчины в этом журнале представлен? Вот кто такой современный мужчина на страницах этого журнала, например? Как бы вы сформулировали это?

Идов:

- Мне всегда кажется, что у всех «GQ», несмотря на то, что, конечно, турецкий «GQ» мало похож на французский, мне кажется, у них у всех есть какое-то такое свое общее ДНК и они про некий идеал самодостаточности мужской и чувство собственного достоинства. И это очень важные ценности, которые как-то периодически становятся параллельны как бы либеральным ценностям – ну, именно просто вот совпадают с ними таким образом. «GQ» не либеральный журнал, но ценности такого вот здорового мужского индивидуализма они там, конечно, во всех «GQ» мира как-то пропагандируются. И это мне нравится. Вот, кстати, у нас колонка была в январском номере Тони Парсенса, одного из наших авторов, которого очень любят читатели, она была, на мой взгляд, вполне полемической вещью. Я с ней не был согласен. Это была колонка про то, что у мужчины на биологическом уровне заложена потребность зарабатывать больше женщины. И если этого не происходит в любой семейной ячейке или, если в браке это, например, не происходит, то мужчина никогда не избавится от ощущения, что что-то не так.

Прохорова:

- То есть, даже на биологическом уровне, а не на культурном?

Идов:

- Якобы, вот прямо на первобытном таком. Если на культурном, то на очень первобытном уровне. Это тот редкий случай, когда я, скорее, не согласен с Парсенсом. Но колонку мы все равно напечатали, мне кажется, она очень хорошо написана, она интересная, но вот здесь тот случай, когда мы, кажется, немножко удалились от вот этих ценностей, о которых говорит Парсенс.

Прохорова:

- Где биологическое, где культурное, иногда довольно трудно различить, потому что это так входит в плоть культуры, что мы даже не замечаем, как мы эти образцы берем из воздуха. И в данном случае, мы понимаем, об этом много ведь писалось, что мир изменился так стремительно за последние сто лет, просто все традиционные представления о женской доле, о ее роли, о мужчинах и кем они должны быть и т.д., вдруг все как-то перемешалось. И поэтому идея, что, если мужчина не зарабатывает деньги, он вообще не мужчина… - это, наверное, с молоком матери и вот ребенок с пеленок все равно откуда-то это берет. Но в данном случае хотелось бы вот как раз тоже не согласиться с этим автором, потому что в современном мире есть определенный ряд профессий, позволяющих мужчине действительно быть добытчиком и полностью обеспечивать семью, ну а бывают профессии, где это невозможно, где работают вместе и иногда жена зарабатывает больше. И, может быть, был бы смысл думать о том, что идея мужчины и достоинства совершенно не должна обязательно упираться только в деньги.

Идов:

- Журналист – явно одна из этих профессий.

Прохорова:

- Но встает вопрос – все равно мы понимаем, что любой мужчина, который как бы чувствует, что жена может больше него заработать, чувствует себя некоторым образом униженным. Потому что, наверное, ничего другого не предлагается ему как замена для достоинства. Вот к нам подключилась Люда Алябьева, шеф-редактор «Теории моды», Люда, ваши впечатления по этой животрепещущей теме?

Алябьева:

- Мне кажется, что наша ситуация вообще очень сильно отличается от ситуации в Европе, в Америке.

Прохорова:

- Европа разная бывает.

Алябьева:

- Безусловно, разная. Я имею в виду такую – вот, скажем, условно продвинутую Европу. Потому что то, что происходит здесь и то, как здесь себя мироощущают мужчины, вдруг неожиданно очутившиеся по ту сторону того самого рубежа, оно, мне кажется, очень сильно отличается. То есть, у них там даже и на уровне лексики возникает масса новых неологизмов от бебисета, когда у них есть нэни и мэми – да, то есть, вот это нормально и нет ничего такого предосудительного в этом. И вообще, сидеть с детьми тоже в этом ничего такого предосудительного нет. Но у нас очевидно совершенно большая проблема с этим. И я это чувствую. К моему величайшему сожалению, не на студентах, казалось бы, таких, которые должны традиционалистами вырастать, а на студентах, которые должны создавать что-то новое. Модные дизайнеры – да, безусловно, они гораздо более открытые к этому ко всему, но, тем не менее, женщина все равно ждет принца на белом коне…

Идов:

- Это не только русские. Заметьте, что характерно, нашу ретроградную колонку вот эту, которую мы обсуждали, написал британский автор.

Прохорова:

- Принц на белом коне – конечно, ничего плохого в этом нет, но вероятность этого очень мала. Нет, вы знаете, я помню совершенно замечательный разговор с одним прекрасным поэтом, не буду называть его имени – мы как-то обсуждали вот эту проблемы, как мы росли, вот как девочка растет, какие у нее травмы в юности и я говорила, что вот в какой-то момент она начинает переживать, что красавица она или не красавица, а вдруг я там не так хороша, как другие… А он такой человек очень тонкий, умный, ну точно вот никакой не мачо в плохом смысле слова… и он говорит – все равно девочкам лучше, им не надо быть сильными. И вот здесь я вдруг себе представила драму подростка, который должен в этом очень жестоком подростковом мужском коллективе самоутверждаться с помощью кулаков. Понятно, что во взрослой жизни потом уже мужчина зарабатывает головой, а не кулаками, но вот эта травма, что настоящий мужчина должен драться, быть сильным, жестоким и это часть мужского достоинства – это не проходит. Мне кажется, это во многом наше общество, передовое, остается очень жестоким.

Идов:

- Я хочу немножко затронуть то, о чем вы говорили. Вот лингвистика – на самом деле, это интересный момент. Над западными культурами – американской и английской – любят в России подтрунивать, что вот там политкорректные слова изобретаются, которые как бы на самом деле затеняют действительность…

Прохорова:

- То есть, очень не нравится воспитанность…

Идов:

- Да. Но что интересно – вот иногда правильный лексикон помогает чувству собственного достоинства. Вот прекрасный пример. Вы сказали бебиситтер вместо няни, но, между прочим, обратный пример. Термин «медбрат» гораздо круче, чем английский «мейл нёнерс». И это тот случай, где в России медбратом быть гораздо лучше, чем быть мужчиной-няней. Я просто хочу проиллюстрировать, что иногда действительно со сменой лексикона начинается смена отношения к профессии.

Прохорова:

- Я бы сказала, что тут, наверное, наоборот. Новое слово появляется, когда появляется осознание нового феномена, а не наоборот. Вы можете запустить все, что угодно – это как раз язык начинает искать способ выражения новой реальности. Мне кажется, что, если вдруг в нашем языке появляется какой-то набор терминов неожиданных, значит, просто сформировалось явление, под которое подгоняется какое-то слово. Но я хочу сказать вот что. Мы как бы говорили исключительно о современности, но я думаю, что мы многие вещи, может быть, не поймем. Вот, например, то, что сейчас упрекают в женственности многих мужчин и т.д. Но на самом деле, может быть, мы чуть-чуть вернемся в историю и посмотрим, как менялись вот эти представления о мужском, как должен выглядеть мужчина. Ведь на самом деле такой невероятный перелом произошел во время Французской революции, когда мужчины вообще изменили и стиль жизни, и способ жизни, и какие-то представления. Люда, в данном случае вот мы даже можем сказать на уровне, если мы говорим, что мы ищем слова, но часто вот через одежду тоже очень сильно выявляются какие-то очень радикальные изменения. Так что произошло в конце 18 века?

Алябьева:

- На самом деле еще в понедельник у меня была как раз лекция, где я иллюстрировала вот эти примеры, потому что я показывала все вот эти замечательные портреты Андрея Пьежича – это такие модели, такие очень…

Прохорова:

- Ну, мы здесь не можем показать, так что вы можете только рассказать…

Алябьева:

- Да, это такие андрогинные модели, модели мужчины, похожие на девушку, модель девушки, похожей на мужчину. Но при этом они очень востребованные. Реакция была очень разная. У модных дизайнеров, у будущих модных дизайнеров она была очень такая легкая и хорошая…

Прохорова:

- Я вас перебью, но вообще унисекс 60-х годов это какое-то нормальное явление в смысле одежды. Это как раз мое детство и молодость…

Алябьева:

- Там покруче, чем унисекс…

Идов:

- Нет, ну, если мы закапываемся в историю, то там культура травести она вообще интересная, потому что она со средних веков совершенно спокойно сосуществует с самыми мачистскими культурами. Мне, кстати, всегда было очень интересно, что, чем более мачистская, как бы доминантная культура, тем более нормально в ней воспринимается переодевание как бы в таком более бурлескном плане – как бы Верка Сердючка условная…

Прохорова:

- Кстати, я вспомнила замечательную историю как раз с переодеваниями и вот наступлением женщин. Мы знаем, что до 70-х годов 18 века женщинам не разрешалось играть в театре и играли только мужчины. Но потом появились женщины, но они так активно стали занимать сцену, что они стали играть не только женские роли, но часто и мужские. И публика страшно это приветствовала, потому что в мужском наряде того времени женские прелести были куда более очевидны, чем в платьях традиционных женщин того времени. Так что в этом смысле это интересный момент, как какие-то вещи, которые привычны нам сейчас, что вот актриса это очень такое почетное и т.д., что это совсем профессия для женщины совершенно недавняя.

Алябьева:

- Ну, если говорить об одежде – да. Что, собственно, происходит после Французской революции? Появляются брюки, которые сегодня и долгие годы являются синонимом мужественности. Хотя, как очень правильно сказал Жан Поль Готье, известный нам всем дизайнер, который тоже такой мастер бурлеска, он сказал, что единственной частью вообще в принципе наряда во всех гардеробах, который мы можем точно пришить к какому-то полу – это, безусловно, бюстгальтер, потому что ничего другого человеку вообще не нужно вот как бы по половому признаку. Потому что все остальное в общем-то конвенционально. Собственно, об этом говорил и Ролан Барт…

Прохорова:

- Французский философ и интеллектуал – на всякий случай так мы скажем людям, которые, может быть, не знают, кто это такой.

Алябьева:

- Ну да, просто вот такой умный человек сказал, что вся культура, в принципе, это набор конвенций. И мы сегодня с вами, условно говоря, придумаем, что юбки – это мужская одежда…

Прохорова:

- Есть примеры такие – бравые шотландцы, конечно.

Алябьева:

- …и при этом никто же не сомневается в их мужественности ни на секунду.

Прохорова:

- Это рассматривается как некая экзотика все-таки, это, скорее, дань историческому костюму, который сохраняется. Ну, как и баварцы ходят в этих специфических костюмах. В общем, все понимают, что это большая игра. Конечно, многие вещи меняются, но взаимоотношения мужчин и женщин все равно какие-то вещи должны прокладываться, различия - они могут по-разному формулироваться. Сколько бы мы ни говорили о моде, где женщины принимает брюки и т.д., это связано с какими-то очень важными изменениями в жизни женщин. Почему женщинам так важно было бороться за брюки? Не только потому, что это очень удобно, сколько это символ власти. Мужчина владеет миром и, если я надену брюки, то, условно говоря, я говорю обществу, что я тоже могу это делать. В данном случае, когда женщины, может быть, совершенно эмансипируются, они с удовольствием перейдут в юбку и это уже не будет так важно для них.

Идов:

- Я бы сказал, что это как раз и происходит. Потому что как раз где-то в 80-е годы, когда происходил настоящий прорыв женщин в корпоративном мире, вы, я уверен, помните все вот эти мужеподобные, с огромными плечами женские костюмы и т.д. А сейчас они пропали, потому что вот это знаковая составляющая как бы в них отпала, женщине больше не нужно в корпоративной обстановке доказывать, что она мужик, она может, в принципе, быть собой и ходить в юбке и блузке.

Прохорова:

- В 80-х годах в советской России, когда начинались очень важные изменения, как раз появились всякие разговоры о том, что берегите мужчин, женщины вдруг невероятно забеспокоились, что с мужчинами что-то не то, что они вымирают, что их не уважают… И вот здесь очень интересный момент, я это тоже очень хорошо помню, когда моих ровесников часто учителя, которые были военного поколения в основном, пережившие очень много жестокого, попрекали в изнеженности – какие-то маменькины и папенькины сынки… И в этом случае ведь много было исследований интересных, как в европейских странах, например, в Англии, во Франции и в других, в начале 19 века складывается городская культура, где появляются вот эти самые денди, послевоенные пижоны так называемые. И эти молодые люди, которых обвиняли в том, что они безыдейные и ничего на самом деле знать не хотят, а на самом деле что было не так. Но это было совсем другое поколение с другими установками. Люда, вы у нас главный специалист…

Алябьева:

- Нет, на самом деле, конечно, существует замечательная книга Ольги Вайнштейн, которая посвящена феномену дендизма, где она описывает, как мне кажется, наиболее полным образом сам феномен и то, как это касалось одежды, стиля поведения. И вот как формировался этот стиль заметности и незаметности, потому что, собственно говоря, для дендизма это был вообще самый, наверное, важный момент.

Прохорова:

- Мне кажется, проблема дендизма была в том, что складывался действительно город современный, в современном понимании, и мужчина – это какая-то новая философия жизни, да. Городской мужчина совсем не походил на профессионального военного или жителя сельского и он стал вырабатывать некоторые вот – особую внешность, манеры поведения, представление о профессии, достоинстве и т.д.

Алябьева:

- Ну, конечно. И вообще, это были люди совершенно новой формации. Мы же упомянули Французскую революцию здесь, да, мы же не случайно вспомнили, что это был период совершенно новый, который строился уже не на том, что ты то, в какой семье ты родился, а ты то, что ты есть на самом деле.

Прохорова:

- То есть, сословное общество стало разрушаться и люди вынуждены были выстраивать сами свою линию жизни?

Алябьева:

- Ну да, совершенно верно, выстраивалась такая меритократия общества такого, как бы по своему достоинству. Я вот как бы достоин, я могу это делать, я умею делать это, я одеваюсь таким образом, вот, собственно говоря, оно формировалось в Англии наибольшим образом, но также, в общем-то, и во Франции, и в других европейских странах. И, конечно, разумеется, это было связано еще и с городской культурой, потому что это было еще и связано с фланированием, и с вообще, в принципе, с таким потреблением города. Но мы как бы о фланировании говорили, поэтому я даже не буду…

Прохорова:

- Михаил, когда мы часто заходим в историю, ведь в России городская культура складывалась более драматично и позже. И в этом смысле интересно, что и в советское время, вот уже с начала ХХ века или в советское время, особенно в послевоенное, когда огромное количество людей хлынуло в города, начала складываться эта культура. И вот мы увидели этот феномен тех самых пижонов, которых ругали, и так далее. То есть, это вот были советские денди, молодые люди, которые уже как-то по-другому, наверное, представляли себя? А как вам кажется, может, эта линия как-то очень видна в современном городе? И она тоже продолжает развиваться, как вы видите?

Идов:

- Ну, это вечная история поколенческая. То есть, понятно, что любое повоевавшее поколение журит следующее за то, что оно изнежено и о высоком не думает, и дрова колоть не хочет как бы. То есть, ни то, ни то. Но в принципе, дендизм – это, во-первых, классовая вещь. Вот вы правильно говорили, сословное общество – это когда к концу 18 – к началу 19 века класс превратился в такую более гибкую концепцию, когда можно было самому сказать, какого ты класса, то это был способ как бы сделать из себя аристократа. Откуда весь образный ряд дендизма? Он из трех как бы происходит составляющих. Это частная школа. Это охота. И это военная вещь – это офицерский шик, который происходит из старых мундиров. То есть, вот вам путь жизни аристократа. И мы до сих пор повторяем в разных преломлениях вот эти какие-то метафоры старого аристократизма. А чтобы ответить на вопрос по поводу того, по-другому ли это воспринималось в России, ну, если мы говорим о послевоенных стилягах, то, конечно, это был вид диссидентства, это был вызов, это была политическая составляющая, которой не было во Франции…

Прохорова:

- Ну как же не было? Она очень большая была. И тот же Брамель в Англии, а мы знаем, что он же был из плебейской семьи… Он попал к аристократам и в некотором смысле то, что он создал современный мужской костюм и вообще преобразил его, это был очень большой политический жест. Он вообще один из первых, который посмел войти в аристократическую среду, будучи простолюдином. Просто у нас, конечно, политическая составляющая была куда более ярко выраженная.

Идов:

- Брамеля все-таки, наверное, не хватали на улице и не резали ему волосы, но…

Прохорова:

- Совершенно верно. Конечно, вот этот момент появления разночинной интеллигенции во второй половине 19 века в России, конечно, это был большой политический момент. Это выход нового слоя людей, которые действительно, как Мандельштам ведь хорошо говорил, что разночинцу не нужны ни род, ни кровь старинная, ничего, достаточно сказать, какие книги он читает. То есть, люди фактически делали себя сами. И в этом смысле это, конечно, было потрясение для традиционного общества, где все было жестко структурировано. Купец – сиди в купеческом сословии. Аристократ – сиди в аристократии. Крестьянин – паши землю. И в данном случае в советской ситуации было другое. Это пошло по пути, как мне кажется, вот такого противостояния тоталитарного государства, не дававшего людям нормально развиваться и индивидуальную жизнь создавать.

Идов:

- Ну да, и там какой-нибудь галстук с пальмой или с обезьяной просто действительно становился, как ни смешно, индивидуалистским высказыванием.

Прохорова:

- Конечно. Ну их вообще-то и в тюрьмы сажали, и исключали отовсюду. В этом смысле оказалось, что надеть этот галстук было в общем даже и опасно.

Алябьева:

- Получается, что вполне себе одежные всякие штуки они…. ну, на самом деле такого очень много в истории, конечно. Но то, что у нас это приобретает именно такие политические коннотации, это, конечно, очень сильно. Потому что действительно наши стиляги – это такое особое совершенно сословие. Даже не сословие – это класс просто людей, которые своим внешним видом…

Прохорова:

- Но как раз интересно и в этом смысле мы застали еще, вот, например, замечательный писатель Василий Аксенов был один из этой когорты стиляг и пижонов. И ведь на самом-то деле интересно, что они были совершенно неопасны, невинны и в общем развлекались. Более того, каких-то полузверских, полукриминальных типов меньше преследовали, чем этих мирных молодых людей, которые были вызовом обществу. А они хотели мирной жизни. Они не хотели воевать, они выглядели по-другому. И вообще как бы вот этот разговор о другом типе мужчин, что современный мужчина в городе может быть стильный, элегантный, галантный, вполне мирный, да, не обязательно надо бить друг другу морду, чтобы доказать, что ты мужчина… И тут какой-то спектр других мужских достоинств, которые эти молодые люди хотели подать этому обществу.

Идов:

- Ну, здесь мы подходим вплотную к такой щекотливой теме, потому что, разумеется, ярко одетый мужчина, мужчина, который явно много внимания уделяет своей внешности, всегда вызывал у гегемона в таком мачистском обществе совершенно очевидное как бы подозрение, что этот человек не наш.

Прохорова:

- Ну да…

Идов:

- И потребовалось очень много времени, чтобы этот стереотип разрушить и даже, например, вот появление термина «метросексуал», например, 10 лет назад его все уже забыли и никто его больше, кроме России, по-моему, не употребляет, но само появление этого термина – это, кстати, признак того, что эта проблема осталась. Потому что какого черта, спрашивается, поведенческую модель выражать в гендерно-сексуальных терминах?

Прохорова:

- А если попроще? Не думаю, что метросексуал – это очень хорошо понятный термин. Сейчас нас обвинят в том, что мы пропагандируем всякое не то. Может быть, вы объясните?

Идов:

- Метросексуал – этот термин возник лет 10 назад в американском обиходе и его здесь охотно подхватили. Кстати, вот вы говорите про городскую жизнь – это вот именно такой горожанин, это мужчина, который делает себе там маникюры-педикюры и т.д…

Прохорова:

- Лаком не красит, сразу говорю, просто следит за руками.

Идов:

- Ну да. От него же тут же отпочковался термин «ретросексуал». Ну, представьте себе Сергея Шнурова… И вот эта проблема, что все становятся что-то «сексуал», хотя это просто поведенческие модели, а не какие-то… это на самом деле неправильный взгляд на вещи совершенно, и я рад, что этот термин тоже ушел.

Прохорова:

- Нет, мне кажется, что как раз это говорит о том, что в современном мире происходит как бы появление многих моделей мужского поведения. Если раньше как бы мужчине приписывался один тип красоты, мужественности и судьбы, то сейчас в этом смысле для мужчин есть возможности выбора. Он может быть таким, он может быть сяким, он может быть третьим, а может выбрать традиционную роль – в зависимости от характера, склонности, силы и т.д. И это все дозволено и все хорошо. Так что мне кажется, что, если отречься только от идеи, что мужчина вот только в этих границах, мне кажется, что мужчины могли бы быть куда более счастливыми в России, потому что они понимали, что вообще-то они, оставаясь настоящими мужчинами, могут разными способами выражать себя.

Алябьева:

- Да, и могут думать о красе ногтей.

Прохорова:

- Да, в этом смысле, конечно, идея вот мужчины, как героя, для женщины все равно остается проблемой, потому что ведь не только мужчины, но и женщины разделяют эти стереотипы каков должен быть настоящий мужчина. В этом смысле ведь у нас женщины воспитывают мужчин. И не исключаю, что при том, что они сами страдают от, может быть, жестокости, от невнимательности, от грубости мужчин, они все равно детям своим передают, как ни странно, одни и те же представления, каким должен быть настоящий мужчина и, наверное, здесь тоже есть большой вопрос.

Алябьева:

- И девочкам тоже. Ведь фраза «настоящие девочки так не делают» и «настоящие мальчики не плачут»… А почему настоящие мальчики не плачут? Кто так решил? Почему настоящий мальчик не может поплакать?

Идов:

- Ну, Дарвин так решил уже давно…

Алябьева:

- Я к тому, что, к сожалению, то, что диктуется воспитанием, оно давно на самом деле устарело. Но при этом оно так живо…

Прохорова:

- Да, можно быть настоящим мужчиной и позволять себе эмоции и плакать, да. Но, понимаете, долгое время мужчин учили сдерживать свои чувства – быть нечувствительным к боли, к жалости и так далее – потому что это требовало общество, потому что воспитывало исключительно жестоких воинов. В этом смысле мы говорим о том, что в современном мире мужчины могут себе позволить чувства и никак это не будет умалять их достоинств.

Идов:

- Но это же фикция в некотором роде, потому что российские мужчины на самом деле страшно сентиментальные. Они объясняются друг другу в каких-то чувствах, обнимаются все время и так далее…

Прохорова:

- Нет, не в том дело. Дело в том, что все-таки, если мужчине противопоказано в семье, да и в общественных местах выражать свои чувства, где-то должен быть прорыв, значит, тогда остается одно – в пьяной мужской компании поплакать – вот и все. Потому что нигде больше человек не может снять с себя этот стресс.

Алябьева:

- Или этот прорыв уйдет во что-то еще.

Прохорова:

- Да, и войдет в агрессию. И в этом смысле страшная агрессия в том, что люди не могут разрядить свои чувства, их не учат чувства свои выражать и показывать.

Так что, мужчины – вы прекрасны, можете плакать и оставаться при этом нашими защитниками и героями.


 
Расскажите об этом друзьям!