Выбор Прохорова

05.02.2012 ''Сноб" /Ксения Соколова

prokhorov-mihailИнтервью с Михаилом Прохоровым журнал «Сноб» заказал мне полгода назад. Поводом для разговора стал выход Прохорова из бизнеса и его политический дебют. Я тогда работала в издательском доме Condé Nast и никакого отношения к Прохорову не имела. Заказ — в силу «не зависящих от сторон обстоятельств непреодолимой силы» — удалось выполнить только спустя шесть месяцев. За это время Прохоров потерпел поражение как глава «Правого дела», стал самовыдвиженцем на пост президента России, а я перешла на работу в его медиаструктуру и поддержала на выборах. Претендовать на отстраненность или объективный анализ в сложившейся ситуации мне вряд ли имеет смысл.

Я лучше просто расскажу вам о своих впечатлениях от знакомства с человеком по имени Михаил Прохоров. Это знакомство стало для меня чем-то вроде головоломки: передо мной возникал то олигарх-эгомонстр, то пацан с окраины, то лишенный эмоций почти робот, то «всех живущих пожизненный друг» — хлебосольный хозяин, интересный собеседник, а то и неловкий «достоевский» подросток, не умеющий подать стул. В конце концов меня осенило: словно маски из комедии дель-арте слились в одну.

Странные, не вяжущиеся друг с другом внешний облик, манеры, привычки и поступки обретают цельность и смысл только при одном условии: если предположить, что объект моего скромного исследования — гений. Тут, конечно, все подумали, что я хочу польстить боссу в стиле «наш вождь Ким Чен Ын — гениальный гений всех стратегий». Увы, в нашем случае речь идет скорее о системном сбое, нежели о подарке судьбы. Говоря «гений», я подразумеваю сбой в бизнес-стратегии как способе жизни, при которой любое действие должно иметь своей целью получение прибыли. Разница между Прохоровым и другими виденными мною близко олигархами состоит в том, что, в отличие от последних, для него в жизни есть вещи гораздо существеннее денег. Именно это противоестественное в условиях путинского гламура свойство личности впервые жестко проявилось у суверенного миллиардера в истории с «Правым делом» и стало полнейшим сюрпризом не только для окружающих, но, по-моему, и для него самого. Что касается вашего автора, то об истинном масштабе жизненных вызовов и, простите за каламбур, выборов, которые ожидают Михаила Дмитриевича Прохорова, я стала догадываться только пообщавшись с ним лично в течение полугода. Не то чтобы в этом общении Прохоров радостно открылся человечеству, сам сняв с себя шкурку, как тот енот, — напротив, человека более себе на уме я не встречала. Тем не менее стало кристально ясно, что передо мной не расчетливый капиталист, не закованный в латы денежный мешок и не эксцентричный игрок в политические игры. То есть, конечно, и они тоже, но за главного у них все-таки — человек дождя.

— Господин Прохоров, что такое, по-вашему, деньги?

— Эквивалент измерения результата в бизнесе. Средство для достижения поставленных целей.

— Говорят, чтобы получить большие деньги, их надо очень любить. Вы любите свои деньги?

— Я отношусь к деньгам без эмоций. Они просто высвобождают мозг от того, о чем думает обычный человек шестьдесят-семьдесят процентов своего времени: куда поехать, что купить?.. Я об этом вообще не думаю и этим отличаюсь от обычного человека — в лучшую или худшую сторону. Я могу себе позволить почти все, что угодно, но по большей части ничего из этого мне не нужно.

— А почему сделано так, что к одним людям деньги идут легко, а другие их хотят больше жизни и не получают?

— Нет таланта.

— Что это значит?

— Талант к деньгам — это как красивый голос или дар слова. Например, ребенком я всегда находил деньги. Моя мама очень удивлялась и боялась этого. Я в песочнице деньги находил и когда на пляже лежали. Начинал рыться в песке и находил какие-то монетки. Так было всегда. Могу даже забавную историю рассказать. У меня была няня, которая разглядела этот мой талант к деньгам. Я хорошо помню, как она меня водила в магазин, а я говорил: скорее всего, вот там лежит монетка. Няня шла, куда я показывал, и, действительно, пять копеек, три копейки находились, закатившиеся в угол, — угадывал процентов на семьдесят или восемьдесят. Так мы ходили с ней год и собирали деньги. Видимо, набрали приличную сумму. На свой день рождения няня немножко выпила и стала с восхищением говорить маме: «Какой у вас замечательный ребенок, к нему сами тянутся деньги!» Рассказала, как мы с ней в течение года монетки собирали. Мама была в шоке и няню уволила.

— А зачем человеку дается талант к деньгам?

— Не понял вопроса.

— Если у человека хороший голос, он поет перед залом, если дар слова — пишет книжки, художник рисует, архитектор строит дома. А зачем у вас ваш талант? Что особенного, гениального вы умеете?

— Я умею раскрывать потенциал недооцененных активов.

— Поэтому вы хотите стать президентом страны Россия?

— Можно и так сказать.

С Михаилом Прохоровым я познакомилась три года назад. Коллега был приглашен на вечеринку в особняк Прохорова в Сколкове и позвал меня с собой. Мы опоздали почти неприлично. Будучи наслышана о репутации «Миши из Куршевеля», я не очень волновалась: кто заметит наше отсутствие на старте веселой вечеринки с моделями? Войдя в дом, я поняла, что совершила один из самых неприятных faux pas в своей жизни. Вместо свального греха в зале для приемов обнаружился длинный стол под белой крахмальной скатертью. Стол блистал идеальной сервировкой — эту деталь трудно было не отметить, так как гости — их было человек двадцать — не начинали есть, ожидая нас двоих. Я почувствовала, как щеки заливает краска. К нам подошел хозяин дома. Очень высокий, довольно нескладный человек представился и подал руку.

Моя — совсем немаленькая — ладонь вместе с запястьем словно ускользнула в другое измерение. Я машинально опустила глаза — на носы черных ботинок, размером напоминающих клоунские. Чтобы посмотреть в лицо обладателю впечатляющих статей, мне пришлось сильно задрать голову. Это было довольно необычное ощущение — я давно привыкла смотреть на большинство мужчин чуть сверху, с высоты ставосьмидесятисантиметрового роста плюс каблуки. На этот раз ответом на мое приветствие была снисходительная улыбка инопланетянина.

Занимательная антропометрия была первым, но не главным сюрпризом в тот вечер. Во главе стола, по правую руку от хозяина дома сидела милая скромная дама, чье лицо показалось мне знакомым. «Ирина Дмитриевна», — представилась глава издательства «Новое литературное обозрение».

«Мэри-Энн, светская невежда!» — мысленно укорила я себя. Как, работая в самом главном светском журнале, можно было не знать, что издатель Ирина Прохорова приходится олигарху Прохорову старшей сестрой?! Красивые книжки, изданные НЛО, аккуратными посылочками много лет доставлялись мне на работу. История костюма, шампанские вина, антологии поэзии... Ни эти стихи, ни книжки, ни женщина в шелковой блузке и темном пиджаке никак не вязались с олигархом, любителем лыжного катания в обществе цвета модельных агентств, намедни глупо угодившим за эти дела во французскую кутузку.

На всякий случай я зажмурилась и хорошенько потрясла головой — вопреки ожиданиям видение не рассеялось: «Шато Марго», чопорные официанты, вносящие блюда от выписанного из Куршевеля шефа, тихий перезвон приборов, гости — цвет бизнеса и богемы, и во главе стола — таинственные брат с сестрой.

Отдав должное ужину и поддержав светский table-talk с хозяином об особенностях французских КПЗ и с его сестрой — кажется, о советской школе художественного перевода, мы довольно рано откланялись. Вечер оставил странное впечатление какого-то смутно знакомого кино. Может быть, Бунюэля или Хичкока.

Я иногда вспоминала огромный дом — подмосковный замок Луары — и его обитателей; непонятно почему, мне виделось в них что-то печальное и трогательное. Звучит странно, но похожее ощущение меня заставил испытать рассказ о Валерии Ильиничне Новодворской, живущей вдвоем с мамой в крошечной квартирке в Останкине. Позже однокурсница Прохорова, моя подруга Оля Романова, расскажет, что Прохоровы очень рано лишились родителей. Вскоре Ирина развелась с мужем, и заботу о ней и маленькой племяннице взял на себя младший брат — студент и новоиспеченный совладелец кооператива по изготовлению джинсов-варенок. С тех пор брат и сестра так и живут вместе — на двух отдельных половинах огромного дома. История звучала настолько мелодраматично, что казалась байкой. За несколько лет в светских гостиных я выслушала множество ее вариаций. То племянница оказывалась племянником, то сестра — фотомоделью. Расспросить Прохорова о подробностях я решилась, будучи с ним уже довольно близко знакомой.

— Мне рассказали, что ваши родители погибли.

— Они не погибли. Они умерли, просто в короткий период, в течение девяти месяцев оба. Мама болела, и вот в день ее рождения отец пошел поиграть в теннис, там ему стало плохо, и он умер. Мы скрыли это от мамы. Был накрыт стол, пришли друзья, мы сказали, что отец попал в больницу. Тогда не было мобильных телефонов, позвонить было нелегко, поэтому в тот вечер мы ее как бы обманывали. Сказали только на следующий день. И мне, и сестре это было сделать дико тяжело. Через девять месяцев мама умерла от инфаркта.

— Сколько вам было лет, когда это все случилось?

— Двадцать три.

— Вы учились в институте?

— Когда умер отец, я еще был в институте. Когда умерла мама, я уже отработал пару месяцев в банке. Но к тому времени я уже был экономически независимым, потому что еще в институте занимался кооперацией.

— Ваша сестра тогда осталась на руках с маленьким ребенком?

— Да.

— Вы стали заниматься бизнесом, чтобы их содержать?

— Я всегда был очень активным и хотел быть независимым, иметь собственные деньги, не просто брать деньги из семьи, а вносить свой вклад. До этого я разгружал вагоны, организовал бригаду. Я стипендию отдавал в семью и еще сто-двести рублей, на остальные деньги гулял. Если честно, в моей жизни с тех пор ничего не поменялось: как тогда гуляли на мои, так и сейчас. Только масштаб изменился. Я всегда любил большие шумные компании, потому что у нас была очень веселая семья. Практически каждый день гости. Каждый день собирались, кто-то приходил на кухню, садились за стол с сырком-колбаской.

— Чем занимался ваш отец?

— Работал в Госкомспорте на очень хорошей должности. Но мы все деньги прогуливали на сыр-колбаску. У нас не было ни машины, ни дачи, ничего.

— А где вы жили?

— Сначала на улице Кондратюка, это за кинотеатром «Космос», затем переехали в городок Моссовета, улица Малахитовая. Когда мне было десять лет, переехали на улицу Кибальчича, где я и был прописан до момента, пока не прописался в поселке Еруда.

— Большая квартира была?

— Да, сорок два метра жилой площади. Трешка. В этой квартире я прожил до 2000 года. Я продолжал там жить, хотя все уже давно переехали в гораздо более роскошное жилье. Я жил бы там и дальше, но мне однажды решили сделать сюрприз. У меня была комната двенадцать метров. Там стояла мебель, которую родители купили, когда мне было одиннадцать лет. Это был мой внутренний мир, очень прикольный. Я уехал в отпуск, мне решили сделать сюрприз, сделали дешевый евроремонт и убили вот эту мою историю. Я был дико возмущен и уехал жить в «Лужки» — подмосковный дом отдыха, куда я раньше уезжал на выходные. Одно дело жить в комнате, которую ты сам придумал, с которой тебя что-то связывает, а вот этот дешевый евроремонт на двенадцати метрах, где ничего моего, он мне не нужен. Такой у нас с сестрой был, может, единственный за всю жизнь конфликт, из-за которого я уехал жить в другое место.

— Но затем вновь воссоединились с сестрой?

— Для меня это вопрос ответственности. Я лет с пятнадцати всегда чувствовал себя первым номером, ощущал гиперответственность за других людей. За все, что происходит вокруг, отвечаю только я.

— Почему?

— Не знаю, такова природа, наверное.

— А был момент осознания ответственности? Вы его помните?

— Нет, это происходило естественно, эволюционно. У меня вообще никогда не было взрывных историй. Я и рос по восемь сантиметров каждый год, я был всегда выше всех, но не было такого, чтобы за лето на двадцать сантиметров. Спокойно, плотно, по восемь сантиметров в год. Было, правда, одно лето, когда я вырос чуть больше, чем обычно. Я почувствовал это, я хорошо ходил на руках, и вот за лето мне стало тяжело, потому что сменился баланс. Был еще смешной случай. Когда уезжал летом на каникулы, у меня был сорок второй размер ноги, а у отца — сорок третий. У отца было много ботинок, которые мама складывала мне на вырост. Так вот, у меня за два месяца с сорок второго размер сменился на сорок четвертый. Я приехал, мы стали мерить, чтобы пойти в школу, а мне вся обувь мала! Очень забавно, 31 августа мы побежали покупать хоть какие-то ботинки.

— Ответственность в вас пропорционально ногам росла?

— Она росла как бы внутри. Я вдруг понял, что отвечаю за все, что происходит. Моя гиперответственность не конфликтна, я понимаю, что людям, может быть, и не надо, чтобы я за них отвечал, но это происходит помимо их воли.

— Материал сопротивляется?

— Бывало. Другие первые номера. Но мне все равно. Я в некотором смысле не то, что навязываю это, но... Но если в отношениях что-то не то происходит, я в первую очередь должен спросить с себя, а потом уже с других. И вообще я всегда должен спрашивать с себя.

За пару лет, прошедших с моего первого случайного визита в дом Прохорова в Сколкове, я несколько раз мельком встречала высокого миллиардера — на светских parties и днях рождения. Явно не обладающий повадками бонвивана, он неизменно возвышался над толпой гостей, имея на лице фирменное выражение социопата. Когда с ним заговаривали, сильно склонялся к собеседнику, отчего становился похожим на ящера, пытающегося быть вежливым. Помню, например, наш впечатляющий светский диалог:

— Михаил, вы читали мою статью?

— Я не читаю журналы.

— Почему?

— Вы смотрите спорт по телевизору?

— Нет, мне неинтересно.

— Вот и мне неинтересно.

mihail-prokhorovВ тусовке сплетничали, что, несмотря на репутацию плейбоя и манеру ходить в ресторан в обществе двух десятков моделей, Прохоров абсолютно холоден, безэмоционален и безразличен. Рассказывали, что это следствие юношеской эмоциональной травмы — якобы любимая девушка, за которой он ухаживал в институте, предпочла ему милиционера. Впрочем, мифическая травма была придумана светскими львицами в качестве хоть какого-то оправдания его неизменно вежливого и неизменно холодного поведения. Активные и яркие женщины из тусовки были словно обижены на то, что миллиардер-холостяк не обращает на них внимания. Он не просто не обращал внимания, он их боялся — как поэт Мандельштам устриц. Досужие сплетники делали неутешительный для дам города N вывод: единственную женщину, к которой олигарх привязан искренне и на всю жизнь, зовут Ирина Дмитриевна Прохорова.

— Вы всю жизнь прожили вместе с сестрой? Она больше не выходила замуж?

— Нет.

— Вам никогда не казалось, что сестра не замужем, а вы не женаты, потому что фактически заменили друг другу семью?

— Я, честно говоря, об этом не думал. Меня всегда спрашивали друзья родителей: как же так, у вас всегда была дружная семья, суперотношения, вас обоих одинаково любили. Обычно дети копируют родительскую модель. Может, мы вот так странно скопировали.

— А еще некоторые люди до пятидесяти лет живут с мамой.

— Это сравнение не работает. Мать и взрослый сын — это все-таки сверхопека. А у нас было наоборот — я всегда всех опекал. К тому же мы с сестрой почти не виделись. Обычно я приходил в два-три часа ночи и тут же ложился спать. У меня бытовой жизни, которая есть у нормальных людей, просто нет. Я часа в два-три приезжаю домой ночевать.

— Чем же вы заняты до трех?

— На работе. Еще у меня есть спорт. Бытовой жизни не было никогда. Не бывает, чтоб я пришел домой, лег на диван, посмотрел телевизор. Бывает, во время ужина могу включить телевизор, посмотреть кино. Я живу пятнадцать часов активной жизнью. Я не понимаю, что такое лежать на диване, думать о смысле жизни.

— А вы вообще когда-нибудь думаете?

— Думаю, но очень быстро. Я могу думать одновременно о пяти вещах. Когда, например, десяточку трусишь, можно много чего обдумать. Я в основном обдумываю стратегии, анализирую, систематизирую. Это связано в основном с работой, но я живу в полной гармонии с собой.

— Случались события в вашей жизни, которые выбивали вас из вашей гармонии? Смерть родителей, например?

— Это скорее была форма внутренней мобилизации. При наличии родителей есть зона сознания, где можно побыть ребенком, а когда родителей нет, ребенком уже быть нельзя. Хотя я, даже когда родители были живы, чувствовал ответственность за них. Когда их не стало, та часть меня, где осталось детство, исчезла. Ты взрослый, потому что отвечаешь не только за себя, а также за сестру, племянницу и за все, что происходит в мире.

— То есть у вас по отношению к людям главное понятие — это ответственность?

— Думаю, да.

— А если я скажу слово «любовь», какого человека вы представите? Папу, маму, девушку, сестру?

— Я бы не человека представил, а абстрактное понятие — жизнь.

— То есть конкретные люди со словом «любовь» у вас не ассоциируются?

— Скажем так, либо этого слова нет у меня в лексиконе, либо это скорее ассоциируется не с конкретикой, а с чем-то более глобальным. Если брать любовь в высшем проявлении, хотя я по-своему свою сестру люблю, племянницу и друзей, но если брать высшую часть — это любовь к гармонии жизни.

— А вы плакали когда-нибудь?

— Конечно.

— Когда в последний раз?

— Я думаю, в классе шестом или седьмом, когда меня завалили три десятиклассника. Я ничего не мог сделать, я был беспомощен, я плакал. Но потом я с ними разобрался.

Существование на земле человека по имени Михаил Прохоров было мне абсолютно по сараю, впрочем, как и ему — мое, пока однажды я ему публично не нахамила. Дело было так. В мае 2010 года в Москве начался второй процесс Ходорковского и Лебедева. Следуя примеру коллег, я отправилась в Хамовнический суд на одно из заседаний по делу о краже ЮКОСом общенародной нефти. Степень омерзения, бессилия и отчаяния, которые я ощутила, выйдя из здания бывшей женской гимназии, трудно описать — достаточно сказать, что мои плечи покрылись красной зудящей коркой: последний раз настолько сильный приступ нервной аллергии был у меня много лет назад в роддоме осажденного Степанакерта, откуда власти отказывались эвакуировать рожениц.

Чрезвычайно эмоциональную, намеренно грубую и резкую заметку, которую я написала тогда про Хамсуд, цитируют до сих пор. В совершенно неизысканной манере я назвала принадлежащих к элите русских мужчин, вынужденных прогибаться перед властью из страха за свои деньги, «унылым говном» и генетической катастрофой. Добросовестно привела примеры. Среди прочих, такой:

«Есть в нашем городе миллиардер — спортсмен, комсомолец, лидер списка Forbes. (...) Как и все суверенные миллиардеры, он дружен с Кремлем — в последнее время особенно. Иногда люди из Кремля ему звонят. По словам помощника, всякий раз во время такого звонка миллиардер — а он очень высокого роста — медленно поднимается с офисного кресла и застывает в „позе открытости“, сгорбив спину и втянув в плечи голову. Так, на полусогнутых, обладатель одного из крупнейших в мире состояний и стоит, пока с ним не закончат разговор».

На короткое время заметка сделала меня любимицей демократической общественности. Деятели оппозиции звонили с комплиментами. Позвонил и Борис Немцов. Откинувшись на спинку кресла на палубе яхты синьора Миссони, выходящей из венецианской лагуны, я приготовилась выслушать очередные хвалы своему блистательному стилю. Но Немцов сказал:

— Зря ты про Прохорова. Он из них всех самый нормальный.

Я знала, что Немцов дружит с Прохоровым лет двадцать. И что этой дружбой олигарху на самом высоком уровне нередко пеняли — совершенно безрезультатно. Описанную в статье историю я знала со слов единственного источника — к тому же весьма нетрезвого. Ощутив укол журналистской совести, я, тем не менее, ответила, что невозможно быть «нормальным», будучи мультимиллиардером при Путине.

— Можешь думать, что хочешь, — сказал Немцов. — Я тебе просто хотел рассказать кое-что.

В следующие минуты те, кто обычно подслушивает разговоры Бориса Ефимовича, имели случай насладиться качественным инсайдом. Немцов рассказал историю о том, как Борис Березовский пригласил его и Прохорова на ужин к себе на яхту. Дело было в территориальных водах Израиля. О факте ужина узнали в Кремле. От имени и по поручению Сурков потребовал у Прохорова написать (внимание!) объяснительную записку. Если не знать кремлевских нравов, требование может показаться бредом. Но посвященные скажут вам, что фирменный стиль нынешней власти являет собой абсурдную смесь казармы с детским садом. По словам Немцова, Прохоров писать записку отказался наотрез, сообщив, что, если им это не нравится, они могут забирать у него «Норникель». Дело спустили на тормозах.

Будь я на месте Владислава Юрьевича Суркова, этой истории мне было бы вполне достаточно, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не звать Михаила Дмитриевича Прохорова заниматься политикой — особенно в качестве своей марионетки. Потому что Михаил Дмитриевич Прохоров феноменально, невероятно, чудовищно упрям.

— Почему вы занялись политикой?

— Почувствовал волну. Это произошло прошлой весной. Меня словно накрыло.

— Вы всегда настолько следуете интуиции, принимая решения?

— Я соединяю интуицию с логикой. Помните, я говорил про потенциал недооцененных активов? Я как бы вижу не то, что есть, а то, что может быть. Я чувствую правильный момент, как бы немного раньше, чем его способны увидеть другие. И чувствую, какое надо принять решение, даже если всем остальным это кажется абсурдным. Так было в юности с кооперативами. Я был студентом престижного вуза, не голодал, чего вдруг мне дались кооперативы?! Но вдруг понял: надо, и все! Или «Норильский никель». Нас тогда предупреждали знающие люди: «Зачем вы покупаете эту развалюху?! Попадете на деньги, ее поднять нельзя». А я знал: можно. Хотя, к слову сказать, ситуация там оказалась в итоге намного хуже, чем мы ее видели со стороны. Кризис 2008 года я четко предсказал — я знал, что это случится. А прошлой весной я понял, что надо заниматься политикой.

— Тем не менее ваш дебют потерпел поражение.

— Я не считаю это поражением.

— Хорошо. Вы извлекли урок.

— Не урок.

— Ладно. Но признайте, Сурков с компанией вас переиграли.

— Не переиграли, а, наоборот, считаю, что я из игры вышел победителем. Просто партию нужно было строить с нуля и в политической борьбе, а не брать мертвую оболочку с лицензией. А я хотел ускорить процесс, быстрее оседлать волну. Сурков меня не переиграл!

— А что же?

— Была помойка под названием «Правое дело», где скопилось большое количество предателей-неудачников и тех, которые подкармливались в администрации президента. В отношении меня была провокация классическая. Поскольку времени было мало, я не обращал внимания на многие вещи. Но я не собирался никому подчиняться, я в устав заложил полный карт-бланш и дал понять, что ни к кому бегать на инструктаж не собираюсь. Делал, как умел. А Сурков привык всех контролировать и направлять. Мы с ним встречались, это не секрет, его позиция была для меня лишь одним из мнений. Делал я так, как считал нужным. Сурков понял, что партию он не может контролировать. Одновременно некие люди поехали порыбачить и там решили, что кое-кто возглавит"Единую Россию«. Проект «Правое дело» стал катастрофически вредным. Сурков решил меня выкинуть. Ройзман был чисто понт. Но я получил... нет, урок — это слишком сильно, я уникальный опыт получил, сделал выводы.

Стоя за креслом моей подруги Иры Ясиной, я смотрела сквозь темный, гомонящий зал на пустую освещенную сцену зала президиума Академии наук. Участники съезда партии «Правое дело» — сторонники Прохорова и журналисты с нетерпением ждали, что им скажет бывший лидер. Лояльная Кремлю часть партии провела альтернативный съезд. Партия Прохорова бесславно развалилась.

Я наблюдала за происходящим с искренним сожалением. Не то чтобы я горячо поддерживала курс «Правого дела», тем не менее у меня был повод грустить. Вместе с марионеточной партией в небытие уплывал мой прекрасный будущий фонд MadeinRussia.

За месяц до описываемых событий Михаил Прохоров неожиданно предложил поддержать мою затею и создать совместный фонд под названием MadeinRussia. Благодаря этой поддержке медийный проект, придуманный мной для журнала GQ, обещал превратиться в масштабную организацию по поддержке российских предпринимательских инициатив. Не буду описывать суть задумки — коротко все равно не получится, скажу лишь, что это было именно то, чем мне хотелось заниматься. На самом деле это было даже намного больше — альтернатива отъезду из страны, который я давно и без всякого удовольствия обдумывала. А то обстоятельство, что Прохоров вообще мне что-то предлагает после хамского пассажа в его адрес, было показателем мужского поведения.

В личной беседе Михаил совершенно не производил впечатление холодного, лишенного эмоций почти что аутиста, которым я, как и многие другие, его считала. Выяснилось, что наши взгляды на многие вещи при всей разнице подходов совпадают. Тем не менее я особо оговорила, что фонд MadeinRussia не будет частью «Правого дела» — российская политическая жизнь меня совершенно не привлекала. После недолгих переговоров стороны ударили по рукам. И вот теперь вся затея накрывалась известным предметом. Мои горестные размышления прервали аплодисменты — на сцену вышел высокий человек в дорогом мешковатом костюме.

Потом Ира Ясина скажет мне, что короткая речь, произнесенная Прохоровым на съезде, была словно из прошлого, из 1991 года, когда мы все почувствовали почти обморочное ощущение надвигающейся свободы. С Ирой согласятся многие из тех, кто был тогда с нами в зале президиума академии, и я понимаю почему.

Прохоров не сказал ничего особенного — «Эхо Москвы» на протяжении многих лет крыло Суркова и иже с ним последними словами, называя их не то что кукловодами, а гораздо более обидно. Своими обличениями власти Прохоров не открыл нового. Он не перековался, не проникся вдруг ценностями свободы, демократии и либерализма. Но важны были не его мотивы. И даже не смысл его слов. Существенно было то, что эти слова произнес намертво встроенный в вертикаль российский миллиардер, отдающий себе отчет в том, какими последствиями они могут для него обернуться — от необходимости покинуть высшую лигу бизнеса до уголовного дела. Он был первым из высшей иерархии системы, кто публично отказался играть по правилам, и за это немедленно был ею отторгнут. Тем не менее остался жив, здоров и даже при деньгах. В нашей действительности это был прецедент.

Аналитики потом напишут, что Прохоров повел себя глупо, инфантильно, позволил взять себя на пацанский понт, не проявил себя как стратег. Как говорил Роман Абрамович, «если они считают меня собакой, я буду лаять, свое возьму потом». Прохоров отказался лаять, в его матрицу не встроена эта функция, — и потерпел самое грандиозное поражение в своей жизни.

Но для всех тех, кто был в том зале, для тех, кто знает истинную цену, которую приходится платить за место в высшей иерархии путинского гламура, — а цена эта есть не что иное, как человеческое достоинство, — поступок Прохорова был словно брошенный камень, по нелепой случайности угодивший в цель и ставший причиной первой опасной трещины в идеально гладком панцире лжи.

И, да, это был редкий случай, когда я вынуждена была взять свои слова назад — Прохорова можно было обвинять в чем угодно, но то, что он мужчина, а не «унылое говно» без чести и достоинства, он доказал.

На следующий день я позвонила Михаилу Прохорову, чтобы сказать ему об этом. И еще я сказала, что он не несет передо мной никаких обязательств относительно нашего несостоявшегося проекта, который ему вне контекста «Правого дела», очевидно, не нужен.

— Нет, мы будем делать все, как задумали. Я же вам слово дал, — ответил Прохоров.

Так я впервые уяснила для себя третью и, пожалуй, самую важную реперную точку в характере своего новоиспеченного делового партнера, помимо упрямства и правила не сдавать своих. Слово — то, на чем держится мир человека по имени Михаил Прохоров. В этом мире любое данное обещание должно быть скрупулезно и неукоснительно выполнено. В повседневной жизни его обязательность имеет почти характер мании. Например, Прохоров не пользуется телефоном, и, чтобы связаться с ним, надо звонить в приемную. Если самая вежливая на свете приемная сообщает, что Михаил Дмитриевич перезвонит вам в 16.33, можете не сомневаться, звонок поступит ровно в 16.33 и ни минутой позже. Прохоров никогда не опаздывает и ничего не забывает. Не повышает голоса, не перекладывает вину, не избегает ответственности. Не пытается показаться вежливым и обязательным — он просто так живет.

Лично для меня это означает, что в человеческом болоте, в которое в последние годы превратился город Москва, нашелся человек с не близкой мне, но, тем не менее, «евклидовой моралью» (ТМ). В моей системе терминов «евклидова мораль» противостоит «лобачевской» — именно носители последней в большинстве населяют постмодернистский мир. Эти люди могут быть твоими друзьями, могут быть очаровательны, умны, приятны в общении — и останутся столь же приятными, сдав тебя с потрохами за три копейки. И когда ты в состоянии остолбенения спросишь какую-нибудь глупость, например: «а не стыдно ли?» — в ответ расцветет очаровательная улыбка: «Не переживай, порядочность — вообще понятие относительное». Как понятия «точки» и «прямой» в геометрии Лобачевского.

От этических и геометрических парадоксов тошнит, как от несвежей жратвы, и хочется опереться на что-то незыблемое, на простые и внятные «Начала», базовые ценности, азы нормального человеческого поведения. На умение дружить, не сдавать, не врать, поступать по-мужски, сохранять достоинство, держать слово. Очевидно, что «евклидовыми» качествами обладают не самые легкие на свете люди. Но, если потратить силы и продраться через внешнюю холодность, набор защитных масок, социопатию, часто принимаемую за аррогантность, можно обнаружить человека, к которому не страшно стоять спиной. Как и всякое субъективное суждение, моя оценка подразумевает возможность ошибки. Тем не менее я сделала ставку и намерена выиграть.

Знаю по себе, что для «евклидовых» данное им и нарушенное обещание — апокалипсис, атомная катастрофа. Именно в этом ключ к пониманию того, почему история с «Правым делом» так сильно повлияла на Прохорова. Партнеры, в которых он был уверен, его обманули, чем разрушили привычный мир. Чтобы мир вообще не исчез как таковой, Прохорову удобнее считать виноватым давнего знакомца Суркова. И идти на выборы президента как на матч-реванш.

— Вы всерьез считаете, что готовы управлять Россией?

— Несомненно! У меня достаточно знаний и жизненного опыта для того, чтобы сделать нашу страну процветающей. Я в этом абсолютно убежден.

— Звучит довольно самоуверенно.

— Разумеется, настолько масштабные задачи я еще не решал, но к решению этой задачи я готовился. Я прошел очень сложный и рискованный жизненный путь. Я пробивался сам. Последние двадцать-двадцать пять лет жил всегда на переднем фронте. Когда нужно было быть активным студентом, я был активным студентом, одновременно занимался кооперацией. Когда банки были наше все, мы делали совместно с Потаниным частные банки. Потом мы хоть и тяжело, но пережили кризис, со всеми расплатились. Когда нужно было заниматься промышленностью, я пошел в «Норильский никель» работать. А сейчас я пришел к выводу, что нужно заниматься политикой.

— А можете объяснить, зачем вам это?

— Мне все задают вопрос: «Зачем тебе? У тебя все есть, наслаждайся жизнью». Я не могу наслаждаться жизнью, потому что я хочу жить здесь, у себя на родине! Мне здесь все нравится! Я, когда иду по улицам, чувствую: это мои улицы.

— А вам Москва нравится?

— Очень! Энергетичный город, бешеный. Москва — это мой дом. Меня, например, не раздражают пробки. Это часть энергетики города. В таких городах, как Париж, я засыпаю. Норильск — очень клевый город, драйвовый, такая энергия там прет, я там даже спал меньше. Часа на полтора-два, потому что мне хватало высыпаться. Там особая энергия, и я себя очень комфортно чувствовал. Я вообще заметил, что очень хорошо себя чувствую в сейсмоопасных зонах.

— По-моему, вы единственный человек в этом мире, которому нравится город Норильск...

— А я вообще свою страну люблю! У нас то и дело брюзжит некая элита, мол, у нас лоховское население, а я им отвечаю: если говорить в ваших терминах, то я — конечная эволюция лоха. Я не собираюсь никуда уезжать, я абсолютно российский, может, только продвинутый продукт.

— То есть с народом полное единение ощущаете?

— Абсолютно!

— А как насчет православных ценностей? В Бога верите?

— Нет. Я не церковный человек. Атеист.

— Воинствующий?

— Нет, скорее вежливый.

— Как вы думаете, зачем вообще все это?

— Что «это»?

— Весь мир.

— Существует много теорий.

— Вы сами в какую верите?

— В любую. Все равно никто ничего доказать не может. Размышлять некогда — работаем с тем, что есть.


 
Расскажите об этом друзьям!